89. Борьба боспорского царства за независимость

№ 89. БОРЬБА БОСПОРСКОГО ЦАРСТВА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ
ПРИ МИТРИДАТЕ VII
(Тацит, Анналы, XII, 15–21)

Когда Митридат Боспорский (Прим.: События эти имели место в 49 г. н. э.), после потери своих владений блуждавший по разным местам, узнал, что римский полководец Дидий (Прим.: Дидий Галл был также проконсулом Сицилии и Азии, легатом Британии.) с главными своими силами удалился, а в Новом царстве остались молодой и неопытный Котис и немногие когорты под начальством римского всадника Юлия Аквилы, то он, презирая того и другого, стал подстрекать окрестные племена и привлекать к себе перебежчиков; наконец, собрав войско, он изгоняет царя дандаридов (Прим.: Племя дандариев, на основании эпиграфических источников, можно отнести к мэотийским племенам.) и захватывает его царство. Когда это стало известно и нападение Митридата на Боспор ожидалось с часу на час, то Аквила и Котис, не надеясь на собственные силы, потому что царь сираков (Прим.: Сарматское племя сираков обитало, судя по данным Страбона, к северу от Кавказских гор.) Зорсин возобновил враждебные к ним отношения, также стали искать помощи извне и с этой целью отправили послов к Эвнону, стоявшему во главе племени аорсов (Прим.: Аорсов Страбон помещает между Мэотидой и Каспийским морем.). Нетрудно было склонить его к союзу, указывая на римское могущество в противоположность мятежнику Митридату. Итак было условлено, что Эвнюн будет действовать конницей, а римляне возьмут на себя осаду городов.
Затем они выступают правильным строем, фронт и тыл которого занимают аорсы, центр – римские когорты и жители Боспора, вооруженные по-нашему. Они прогнали неприятеля и вступили в дандаридский город Созу (Прим.: Локализуется между нижним течением реки Кубани и берегом Азовского моря. У других авторов не упоминается.), покинутый Митридатом из-за ненадежного настроения его жителей; решено было занять его и оставить гарнизон. Отсюда они идут далее на сираков и, перейдя реку Панду (Прим.: Другими авторами не упомянута. Вероятно, один из правых притоков реки Кубани.), окружают город Успу (Прим.: Ближе неизвестен. Наименование это, должно быть, сопоставлено со скифским племенным именем исеп.), расположенный на возвышенности и укрепленный стенами и рвами; впрочем, стены его, построенные не из камня, а из плетней и прутьев с насыпанной между ними землей, представляли слабую защиту против нападений. Осаждающие, выведя башни выше стен, факелами и копьями приводили в смятение осаждаемых, и если бы ночь не прекратила сражения, то взятие города было бы начато и завершено в один день.
На следующий день осажденные прислали посольство с просьбой пощадить свободных граждан, предлагая за это десять тысяч рабов. Победители отвергли это предложение, потому что избивать сдавшихся считали бесчеловечным, а конвоировать такую массу людей – трудным; поэтому решили, чтобы они лучше пали по праву войны, и солдатам, взобравшимся уже по лестницам, был подан сигнал к резне. Избиением успийцев был внушен страх остальным, которые уже ни в чем не видели безопасности, коль скоро сила оружия, укрепления, загражденные или возвышенные местности, реки и города не останавливают победителей. Зорсин долго думал о том, следует ли заботиться о Митридате в его затруднительном положении, или о родном царстве; наконец, когда одержала верх польза его племени, он дал заложников и пал ниц перед изображением императора к великой славе римского войска, которое, одержав бескровную победу, как стало известно, находилось на расстоянии трех дней пути от реки Танаиса. Но при возвращении счастье нам изменило: некоторые из судов, [войска возвращались морем], были отнесены к берегам тавров и захвачены варварами, причем были убиты начальник когорты и большинство людей вспомогательного отряда.
Между тем Митридат, не видя никакой помощи в оружии, стал раздумывать о том, к чьему милосердию прибегнуть. Брата Котиса, давно ему изменившего и потом сделавшегося врагом, он боялся; а среди римлян никто не имел такого значения, чтобы его обещания могли иметь большую цену. Поэтому он обратился к Эвнону, который не питал к нему личной ненависти и был силен недавно заключенной с нами дружбой. Итак, надев скромное платье и приняв вид, наиболее подходивший к его положению, он входит во дворец Эвнона и, припав к его коленам, говорит: «Митридат, которого римляне столько лет ищут на суше и на море, является к тебе добровольно. Поступай, как тебе угодно, с потомком великого Ахемена (Прим.: Будучи правнуком, или праправнуком, Митридата VI Понтийского, Митридат причисляет себя к династии Ахеменидов, к которой принадлежал его знаменитый предок.); это – одно, что не отняли у меня враги».
Эвнон, тронутый его знатностью, превратностями судьбы и полной достоинства просьбой, поднимает его с колен и хвалит за то, что именно народ аорсов и его, Эвнона, позвал он себе на помощь. Тут же он отправил послов с письмом к императору, в котором писал, что сходство положений прежде всего порождает дружбу императоров римского народа с царями великих племен, а с Клавдием, кроме того, его соединяет общность победы. Лучший конец войны бывает тот, когда он завершается прощением; так, ничто не отнято у побежденного Зорсина; для Митридата, провинившегося сильнее, он не просит ни власти, ни царства, а только того, чтобы его не вели в триумфальном шествии и не предали смертной казни.
Клавдий, хотя вообще и был снисходителен к знатным чужестранцам, задумался над вопросом, правильнее ли принять Митридата как пленного, под условием прощения, или требовать его выдачи оружием. В пользу второго решения склоняла его горечь оскорблений и жажда мести; но, с другой стороны, являлись соображения, что войну пришлось бы вести в местностях бездорожных, на море без гаваней; к тому же цари там воинственны, народы кочевые, почва бесплодна; медленность может возбудить недовольство, а поспешность – вовлечь в опасности; не велика будет слава в случае победы, но велик позор в случае неудачи. Поэтому лучше взять предложенное и спасти изгнанника, для которого при его несчастном положении чем дольше будет жизнь, тем больше наказание. По этим соображениям Клавдий написал Эвнону, что хотя Митридат заслужил самое тяжкое наказание и у него, [Клавдия], нет недостатка в силах, чтобы привести это наказание в исполнение, но предками заповедано, что с каким упорством следует действовать против врагов, с такой же милостью относиться к молящим о пощаде: ибо получать триумфы можно только над народами и царствами цельными, [т. е. не покоренными раньше].
После этого Митридат был выдан и привезен в Рим прокуратором Понта Юнием Кил оном; перед императором он, как говорили, держал речь смелее, чем дозволяло его положение; его слово распространилось в народе в следующем виде: «Я не прислан к тебе, а возвратился сам; если не веришь, то отпусти меня и ищи». Он сохранил неустрашимый вид и тогда, когда был выставлен возле кафедры на зрелище народу, окруженный стражей (Прим.: Митридат прожил в Риме вплоть до времени императора Гальбы, который велел его казнить за участие в заговоре Нимфидия.). Килону были определены знаки консульской власти, а Аквиле – преторской.

Перев. взят из ВДИ, 1949, № 3, стр. 213–216.